Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям


С некоторыми — впрочем, довольно существенными оговорками можно сказать, что в первой в центре повествования стоит сам рассказчик, во второй — главная героиня Тина Р. Действие происходит в начале восьмидесятых годов — по преимуществу в Петербурге в Ленинграде, как он, если вы еще помните, тогда называлсязатем в конце девяностых — начале двухтысячных и вплоть до года — по преимуществу во Франкфурте-на-Майне.

Исходное положение в очень буквальном смысле нахождения в пространстве таково: В ней есть и другие мотивы, другие темы. Наверное, нет большой нужды говорить о том, что дзен в романе — метафора. Роман, на мой взгляд, вообще не может и не должен быть о чем-то, но он должен сам быть — чем-то, свершением смысла или хотя бы приближением к оному и это тоже, конечно, метафоры Выполнив свое главное дело — сведя героя и героиню, — рассказчик во второй и третьей части уходит на задний план; бессонная гостиничная ночь заканчивается; книга получает другие перспективы.

Мне показалось правильным сделать сноски к некоторым словам и понятиям, может быть, не совсем привычным для читателя. Буддистский хутор Эти блуждания у монастырских стен блужданиями и остались; мне хотелось буддизма чистого, без католических примесей. Обнаружился буддистский хутор, даже, смешно вспомнить, целых три буддистских хутора в Нижней Баварии, в глухом и сельском углу; из каковых хуторов один был незадолго до того основанный, в Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям Сото1дзен-буддистский Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям, два других предоставляли разным буддистским направлениям и группам место для уединенных занятий и аскетических подвигов: На один из этих хуторов я и отправился уже следующей, еще и тоже ранней весною ; долго ехал по все более пустынным дорогам; съехав на дорогу уже просто проселочную, щебеночную что в Германии бывает нечастообнаружил самодельную умилительную табличку, простую фанерку, указывавшую путь к убежищу и отрешенью от мира; проскочил пару оврагов, резко вниз, резко вверх; когда же, оставив машину на парковке за хутором, на краю последнего оврага, занес вещи в дом и познакомился с держателями заведения, сразу, я помню, почувствовал себя внутри некоего особенного целого, как мы себя чувствуем в театре, в концерте Явление Боба Первым делом надо было записаться на какую-то определенную — такую-то, а не другую — работу; в дзенских монастырях все работают не расставаясь, или якобы не расставаясь, со своим коаном, или хотя бы со счетом вдохов и выдохов, или, чаще, одних только выдохов; работа — саму — считается тоже упражнением, частью аскезы и религиозного подвига ; в настоящих японских монастырях работают, потом узнал я, гораздо больше и тяжелее, чем работали.

Но и здесь надо было или овощи на кухне резать, или, скажем, лестницу мыть. Посуду надо было мыть при всех обстоятельствах, неважно, что еще ты делал, что выбрал. Я подумал, что и так буду все время на людях и потому работе общей стоит предпочесть работу в одиночестве, резке овощей — мытье лестницы.

На мытье этой лестницы притязали многие, но я был первым, мне повезло Лишь под вечер, когда съехались и разместились все эти притязавшие или не притязавшие на мытье лестницы свидетели и соучастники моих грядущих аскетических подвигов, мои соратники в медитативной борьбе — человек, пожалуй, пятнадцать, которых, за двумя или тремя замечательными исключениями, я как раз не могу теперь вспомнить, так они были отвернуты от меня и друг от друга, — лишь под вечер, когда все устроились и все разместились, обнаружил я само дзен-до, зал для медитаций, главное место в доме — небольшое, сводчатое, бело- и мелостенное, с совсем уже узенькими окошками и дощатым, тоже скрипучим, Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям впоследствии выяснилось — беспощадно холодным, полом.

В углу были сложены маты, подушки и одеяла, к каковым сейчас же и устремились проникшие в зал дзен-буддисты, каждый каждая из которых принялся приняласьс большой деловитостью, оборудовать себе местечко — поближе к окошкам, или, наоборот, лицом к безоконной стене; лишь, опять же, под вечер, когда искатели истины расселись на подушках и матах, увидел я главу всего предприятия — Боба Р. А он и похож был на первого ученика, то есть похож был на подростка в свои тогдашние пятьдесят с небольшим, и не только застегнутая верхняя пуговица, но и прическа была у него какая-то школьная, подростковая, как это иногда бывает у англосаксов, со смешной, болтавшейся впереди прядью светлых, уже начавших седеть волос.

Они еще не решили, эти волосы, оставаться ли им волосами молодого блондина или сделаться волосами тоже еще не старого, но уже Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям на земле человека; Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям, пробивавшаяся сквозь их готовую исчезнуть блондинистость, отзывалась в них, смотря по тому, как Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям свет, быстрым блеском, мгновенным мерцаньем.

Молодыми, светлыми были, до конца оставались. По-немецки говорил Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям с сильным американским акцентом, иногда задумываясь над словами, как если бы он не уверен был в этих словах — или просто переходя на английский; но даже и перейдя на английский, продолжал задумываться над своими словами; не говорил, но думал вслух, при свидетелях; и даже когда повторял уже сказанное а мне случалось впоследствии слышать от него уже сказанное им раньшевсе равно создавалось у меня впечатление, что он впервые нашел слова для своей мысли, и даже впервые нашел саму мысль, неожиданно набрел на нее; отчего она переставала быть собственно мыслью, отдельной от него, Боба, но становилась простым, и всякий раз новым, выражением того самого важного, что было в нем, было.

Он не высказывался, но сказывался в том, что он. И он не торопился, никуда. Он всякий раз ждал, в непоколебимом и счастливом молчании, чтобы слова и мысли пришли к нему сами, из той тишины, из которой и приходят слова, из той пустоты, из которой все приходит, в которую все возвращается.

Оттого казалось, что он и говорит из этой пустоты, тишины, со всех сторон окружавшей и его слова, и его самого, как окружает она одинокий звук сякухати5. И оттого что говорил он — из этой тишины, пустоты, он одновременно был и не был там, где он был в дзен-до, на подушке, на почетном учительском месте, лицом и сиянием глаз повернутый ко всем остальным.

Он безусловно был там, где он был, всей силой дзенского присутствия присутствуя в настоящем в этом дзен-до, на этой подушке ; а все же говорил он — издалека и откуда-то, из каких-то, я думал, недоступных его слушателям областей, которые как мне уже доводилось писать я невольно представлял себе в виде далеких, горных, в синей солнечной дымке друг за другом исчезающих кряжей с какой-нибудь пинией на переднем плане, легкими уверенными штрихами прочерченной в воздухе Оkay Его самое частое слово в тот вечер было — okay.

Оkay, или, когда он говорил по-немецки, in Ordnung. Мы все здесь с разными целями и по разным мотивам, и это — in Ordnung, это — okay, говорил Боб. Мы здесь с одной целью — понять, что все вообще — in Ordnung, все вообще — okay. Здесь многие, говорил он, совмещают дзен с христианской верой, и это — okay, in Ordnung, очень хорошо и пусть будет.

Здесь есть, он знает, католики; есть, наверно, и лютеране. Это — in Ordnung, это — okay. А для многих, наоборот, дзен был освобождением от Такие люди здесь наверняка есть; они всегда. И это тоже — in Ordnung, тоже — okay. А для кого-то дзен вообще не имеет отношения к религии; вообще о другом; они просто хотят отстраниться от своей повседневной жизни, побыть в уединении, сделать перерыв, take a break. Совершенно неважно, какие мотивы привели вас.

Даже если простое любопытство привело вас, это тоже okay, in Ordnung, почему бы и нет? Но кто-то, может быть, хочет попробовать, получить новые впечатления, изведать неведомое, посмотреть, подходит ли ему этот путь.

И это — хорошо, и это — in Ordnung. Как говорил великий Ямада-роси, десяти процентов искренности для дзена совершенно достаточно Кинхин и прочие прелести Передо мной лежит расписание этих дней, розданное всем участникам на отдельных листочках мой, по счастью, у меня сохранился ; вот оно, во всей его непреходящей красе. Идиосинкразия интеллигенции Докусан есть тайное ежедневное собеседование учителя с учеником.

Учеником Бобовым в патетическом смысле я так и не сделался, но на докусан ходил, как и все остальные, отрываясь от дза-дзена, на второй этаж по вымытой мною же лестнице. А то он не знал, что я — Alexei, и что — I count my breath? Но это все равно нужно было повторять всякий раз, каждый день. И после этого нам уже нечего было сказать друг другу; Боб сидел на своем возвышении, как бы на невысокой эстраде, в том же вязаном свитере, тех же неджинсовых брюках, глядя на меня спокойно-сияющими глазами; такой же Боб, каким я только что видел его в столовой за поеданием вегетарианских Аникиных яств, или на кухне, где вместе со всеми он мыл иногда посуду; ничего торжественного не было во всей процедуре.

Наверное, если бы я уже перешел от простого счета выдохов к решению коана11 что бы сие ни значилонам было бы о чем говорить; я бы предлагал ему свой ответ, он бы его отвергал, звонил бы в свой колокольчик — и я бы отправлялся, в отчаянии, обратно в дзен-до. А я себя чувствовал, случалось, довольно скверно. Ноги и спина болели чудовищно; болели, немели; иногда и не встать было на ноги.

Уже все ходили по кругу в комическом кинхине, а я все не мог подняться с подушки, все растирал ладонями пальцы и пятки. Пару раз едва я не грохнулся на пол. Никто не поддержал меня, не обратил на это внимания. Мне их внимание и не нужно было; но всегда противна телесная близость в сочетании с душевной далью.

А тут близость была большая, коридорчики тесные. В шесть утра был ужас общей ванной, толкотня голых мужиков перед душевыми кабинками, напоминавшая о казарме, бане, бассейне, больнице, обо всех тех местах, которых избегал я целую жизнь, продолжаю избегать до сих пор. Еще глаза слипались, а надо было быстро-быстро принять этот душ, протолкнувшись в кабинку, почистить зубы, отодвинув от раковины соперника, чтобы в Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям тридцать уже сидеть на своей подушке в дзен-до, лицом к белой стене в пупырышках и подтеках масляной краски, которые подтеки, пупырышки я на второй день знал уже наизусть; в шесть тридцать и натощак смотреть на них не хотелось; еще меньше хотелось слушать невольные звуки, издаваемые сидящими.

Потому что урчали животы у них, в шесть тридцать и натощак, в деревенской, дзенской, целомудренной тишине; урчали, иногда мне казалось, у них у всех сразу, и в особенности у той несгибаемой спортивной тетки, которая до двух ночи просиживала в дзен-до; так громко, то в унисон, то перебивая друг друга, урчали у них вожделевшие завтрака животы, что все это чем дальше, тем решительнее напоминало концерт лягушек в каком-нибудь поганом пруду, подернутом ядовитою ярко-зеленою ряскою, и я видел внутренним взором этот пруд, эту ряску и тину, чувствуя, что сейчас станет мне дурно, и что я сам до завтрака не досижу.

Все это можно было вынести, но радости это доставляло. Я ведь в каком-то смысле типичный русский интеллигент, сказал я однажды Бобу, а русский интеллигент всегда находится в оппозиции к окружающему, это его основное, неотменимое свойство. Поэтому мне трудно не сопротивляться всему этому, этим людям здесь, всем этим правилам. Я здесь добровольно, стараюсь я изо всех сил. А все-таки я вынужден преодолевать свое сопротивление, свое несогласие.

А уж урчащие животы по утрам раздражают меня бесконечно Вряд ли Боб разбирался в идиосинкразиях русской интеллигенции; попытка иронии тоже, наверное, от него ускользнула. Я очень боялся услышать в ответ какую-нибудь человеколюбивую банальность, эти люди здесь тоже, мол, люди, ничем не хуже тебя, а потому и нечего на них раздражаться, и вообще кто ты такой, русский интеллигент, чтобы раздражаться на кого бы то ни было?

Ничего подобного я не услышал. Знаешь, сказал он, ты здесь для того, чтобы решать свои проблемы. И каждый, кто здесь находится, решает. Им нет дела до тебя, тебе нет дела до.

Так что не обращай ни на кого внимания. Если они тебе действуют на нервы, Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям погулять в лес.

Свободные сосны Что я и делал. И, как русский интеллигент, презирающий правила, иногда звонил оттуда по мобильному телефону своей тогдашней подруге, звонил маме, уже довольно сильно болевшей, так что я и не мог бы прожить неделю, не узнав, как она себя чувствует, звонил еще кому-нибудь из эйхштеттских, мюнхенских и регенсбургских друзей, нарушая недельный обет молчания; для того, Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям сущности, и звонил, чтобы этот обет нарушить.

Обеты, как и запреты, я думал, существуют для того, чтобы нарушать. То ли дело обеды и завтраки У меня было ровно двадцать восемь — не двадцать семь и не двадцать девять, — минут, чтобы дойти до леса, посмотреть на свободные сосны.

Мне приходилось, посмотрев на сосны, Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям на часы; у меня не было чувства, или только изредка бывало чувство, что я тороплюсь; просто каждая из отпущенных мне двадцати восьми не Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям, не девяти минут обретала ценность, не свойственную обычным минутам, заранее не сосчитанным; времени было — много, сколько угодно; в своем и моем молчании оно двигалось не вперед, как время, увы, имеет обыкновение двигаться, но вглубь, открывая там, в глубине, внутри уже отмеренного отрезка, все новые перспективы, ходы, выходы и тропинки, подобно тому, как я сам открывал все новые подробности в ландшафте молчания что, впрочем и разумеется, не мешало мне звонить из леса по мобильному телефону, мечтать об обеде и думать о том, чем же Аника попотчует нас на ужин: Машкин Верх, Монблан мисочек Столпники и трапезничали в молчании.

В нем же мыли они посуду как другие моют посуду в фартуке ; процедура незабываемая. Была очередь, кто моет сегодня, кто завтра; посуды же после обеда из по крайней мере четырех блюд, съеденного пятнадцатью прожорливыми аскетами, было всякий раз непобедимое множество, Эверест тарелок, Монблан мисочек, растущий у раковины. Мы привыкли за жизнь произносить бессмысленные слова дай мне вон ту чашку; возьми полотенце; а вот эту кастрюльку плохо, братец, помыл ты Никто ни у кого не спрашивает, что ему делать, никто, главное, никем не командует, Монблан мисочек уменьшается со сказочной быстротой.

Мытье посуды на хуторе в Нижней Баварии — дело, не столь тяжелое и уж точно менее поэтическое, чем совместная косьба взыскующего истины помещика с только что освободившимися от крепостной неволи и тяготы мужиками, — а все же и я, улыбаясь сравнениям, окруженный реминисценциями, Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям, что по словам Толстого, главного в русской литературе даоса какая-то внешняя сила мной двигает, двигает и моими со-мойщиками, со-вытиральщиками, сила большая, чем простая сумма всех наших сил и усилий, как если бы думал я не только мы четверо, или мы пятеро — зеленокофточная Ирена, и дядька с брюсовскою бородкой, и другие, забытые мною, борцы за гигиену и чистоту — покоряли этот Эверест тарелок и мисочек, в медитативном молчании, но как если бы еще кто-то их мыл и вытирал вместе с нами — летучебородые, похожие друг на друга, Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям и Л.

Не надо любить, не надо ненавидеть, тогда все будет ясно Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям прозрачно Без этих слов редко обходился, или так мне помнится, Боб, в своих тей-сё, ежеутренних поучениях и проповедях.

Всегда медлил он, прежде чем начать говорить. Я сидел на своей подушке да и все сидели на своих подушках, наверное с уже почти привычным, но все равно чудесным чувством, что мы никуда не спешим, что на тей-сё отпущено по программе сорок пять минут Если не начнет, это будет тей-сё бессловесное, какая разница, слова все равно случайны Он Рыжая студентка оказалась готова к любым приключениям неподвижно, в полном лотосе, излучая молчание, в то же время и всем своим видом показывая, как это.

Просто сидишь, никуда не торопишься. Ничего особенного, самое обычное. Высший путь не труден, нужно только от выбора отказаться. Забыть о любви и ненависти, тогда все будет прозрачно и ясно.

Но как забыть о них? Нам что-то нравится, а что-то не нравится; мы говорим:

Похожее видео